История - ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО Б. ПАСТЕРНАКА

ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО Б.
ПАСТЕРНАКА

Борис Леонидович Пастернак родился
29января(10февраля)1890 года, в Москве, в районе
старых Тверских–Ямских в небольшом доме,
построенном после московского пожара в 1817 году.
Сохранилось свидетельство: в метрической книге за
1890 год в статье под номером 7 значится: ” У
действительного студента Леонида Осиповича
Пастернака и его жены Розы Исидоровны Кауфман,
января 30–го в 12 часов ночи родился здесь, по
Оружейному переулку, дом Веденеева, сын, которому
дали имя–Борис”.
Пастернак с младенчества оказался на перекрёстке
больших трудов русской и мировой культуры, часть
которых, и немаловажная, совершалась у него на глазах.
Его отец был крупным художником–академиком, вечным
тружеником, мать–выдающейся–пианисткой. В доме
запросто бывали Толстой, Скрябин, Серов, Ге. Из окна
кухни можно было наблюдать за работой скульптора
Паоло Трубецкого. Квартира примыкала к мастерским,
где замечательные педагоги обучали молодых
художников, многие из которых составили потом славу
русского искусства. Таким образом, Пастернак с детства
был включён в атмосферу серьёзного творческого
труда.
Когда Борису Пастернаку исполнилось четыре года,
он вместе со всей семьёй переехал в казённую квартиру.
Там были училища живописи, ваяния и зодчества.
Пастернак о роли музыки в своей жизни, и в
особенности Скрябина, с которым семья дружила в его
отроческие годы, писал: ”Больше всего на свете я любил
музыку, больше всех в ней Скрябина. Музыкально
лепетать, я стал незадолго до первого с ним знакомства.
К его возвращению из–за границы я был учеником
композитора Гриэра. Мне оставалось ещё только пройти
оркестровку. Говорили всякое, впрочем, важно лишь то,
что, если бы говорили и противное, всё равно, жизни вне
музыки я себе не представлял”.
Раскат импровизаций нёс
Ночь, пламя, гром пожарных бочек,
Бульвар под ливне, стук колёс,
Жизнь улиц, участь одиночек.
Так ночью, при свечах, взамен
Былой наивности, нехитрой,
Свой сон записывал Шопен
На чёрной выпилке пюпитра.
Или, опередивши мир
На поколения четыре,
По крышам городских квартир
Грозой гремел полёт Валькирий.
Или консерваторский зал
При адском грохоте и треске
До слёз Чайковский потрясал
Судьбой Паола и Франчески.
                       (из стих. “Музыка”).
Дома у Пастернаков устраивались небольшие
домашние концерты, участие в которых принимали и
Скрябин и Рахманинов. Пастернак называл началом
своего сознательного детства ночное пробуждение от
звуков фортепианного трио Чайковского, которое играли
для Л. Н. Толстого и его семьи. Это было 23 ноября 1894
года.
В одиннадцать лет Пастернак поступил в Пятую
Московскую гимназию, годы учения в которой совпали с
упорными занятиями музыкой приведшими к мечте о
композиторской деятельности. Другим толчком его
внутреннего роста послужили звуки сочиняемой ”Поэмы
экстаза”. Он услышал их в лесу и, как оказалось, недалеко
от той дачи, в которой жили Скрябины. Было это так. В
1903 году семейство Пастернаков снимало дачу в
Оболенском под Москвой. Там они познакомились с
соседями Скрябиными. Лето, проведённое в
Оболенском, было чревато двумя событиями,
сказавшимися на всей последующей жизни: встречей с
музыкой Скрябина, в результате которой он стал мечтать
о композиторской деятельности, а с другой
стороны–несчастным случаем, сделавшим его хромым.
Уже с 13 лет он начал сочинять музыку. По
выражению самого Пастернака ”музыкально лепетать”
он начал раньше, чем “лепетать литературно”. И это его
музыкальная одержимость не могла сказаться на его
отношении к слову. Музыкальные сочинения Пастернака
заслужили одобрение его кумира Скрябина. Ему
предсказывалось композиторское будущее. Но
Пастернака удручало отсутствие у него абсолютного
слуха, этой редкой способности указывать высоту любой
произвольно взятой ноты. Он оставил музыку
оправданно для себя, неожиданно и огорчительно для
окружающих. В его жизнь решительно входила поэзия.
Летом 1903 года с 13–им Пастернаком произошёл
несчастный случай. Вот как описал его сам Пастернак: ”В
ту осень возвращение наше в город было задержано
несчастным случаем со мной. Отец задумал картину ” В
ночное”. На ней изображались девушки из села
Бочарова, на закате верхом во весь опор гнавшие табун
в болотистые луга под нашим холмом. Увязавшись
однажды за ними я на прыжке через широкий ручей
свалился с разомчавшейся лошади и сломал себе ногу,
сросшуюся с укорочением”. Постоянным усилием воли
Пастернак умел скрывать свою хромоту.
В результате он разом выбыл из двух предстоящих
мировых войн и одной гражданской. Если учесть, что эти
войны наряду с тремя революциями стали для
пастернаковского поколения средоточением истории, то
ясно, что сама судьба изначально поставила поэта в
позицию созерцателя, гостя на жизненном пиру, и
предопределила глубинное своеобразие его
исторического и художественного мышления. Не
случайно он подчёркивал, что именно с этого “падения”
начался его путь в творчество. Хромота
стала знаком отмеченности, избранничества.
Когда ему исполнилось четырнадцать лет, он
страстно увлекался музыкой, находился под сильным
воздействием Скрябина. Уже тогда была и на всю жизнь
осталась жалость к женщине, как к существу
поруганному, оскорбленному. Был крайне застенчив,
излишне целомудрен и в отношениях между полами
боялся всего, что называл пошлостью. Это, вероятно,
была обратная сторона просыпающейся
мужественности. Это признак здорового естественного
развития, и через это обычно проходят нормальные
неиспорченные дети. Мог влюбляться в товарищей и
страшно ревновал, когда такой товарищ оказывал кому-
нибудь предпочтение, ну, например, становился в паре с
ним. Уже тогда знал Рильке, увлекался Белым,
Пшибышевским, вкусы в искусстве были самыми
левыми, отрицал всю классику, чем очень огорчал отца.
Спортом никогда не занимался. Любил ходить. До
болезни возился на огороде, копал. Ходил на
охоту.
Стихи Пастернак начал писать летом 1909 года, но
первое время он не придавал им серьезного значения и
свои занятия поэзией не выказывал. Впоследствии
Пастернак писал про свои первые стихи: ”В то время и
много спустя я смотрел на свои, стихотворные опыты как
на несчастную слабость и ничего хорошего от них не
ждал’’.
В 1908 году Пастернак заканчивает, классическую
гимназию и поступает учиться на философское
отделение историко-филологического факультета
Московского университета. Заканчивает его в 1913 году.
Кроме этого, ещё учась в гимназии, он за шесть лет
прошёл предметы композиторского факультета
консерватории и готовился сдавать
экстерном.
В сущности, в Пастернаке оказался не только
потенциальный музыкант и потенциальный философ, но и
профессиональный живописец. Начиная с детских
воспоминаний и до последних дней, он всегда видел мир
в своей поэзии, лирической и традиционной прозе, в
красках и линиях. Пастернак как бы не разлучался с
мольбертом и палитрой, и мысленно смешивать краски
для него было наибольшим удовольствием.
К 1912 году мать скопила денег и предложила ему
поехать за границу. Пастернак выбрал Марбург, где в те
годы процветала знаменитая философская школа, во
главе которой стоял Герман
Пастернак поехал на летний семинар. Его занятия
протекали успешно, и внешним признаком этого явилось
приглашение прийти к знаменитому философу домой –
пообедать в кругу семьи и ближайших учеников. Но вдруг
всё переменилось. Пастернак на обед не пошёл и
внезапно уехал повстречаться со своей двоюродной
сестрой, занимавшейся античной литературой. Тем
самым он отказался от философской карьеры. На
оставшиеся деньги он на две недели уехал в Италию.
Внутренним основанием к этому изменению его планов,
очевидно, послужило то, что он был совершенно чужд
философской систематичности. И эта его чуждость
подготовила его внешне внезапный разрыв. Его тянуло к
пластическому восприятию действительности. О поэзии
ещё было рано думать, но она уже влияла на его судьбу,
невидимо притягивая и выделяя. Он не стремился к
изучению мира, он – созерцал. И тем не менее занятия
философией не прошли для него даром, как и занятия
музыкой. В его поэзии и прозе можно встретить
постоянные попытки осмыслить эстетическое познание
мира, своего рода эстетическую гносеологию, теорию
поэтического познания мира.
Среди знакомых семьи особую роль сыграл поэт Р.
М. Рильке. Увлечение его творчеством формировало
поэзию Пастернака. Огромное значение в его жизни имел
Маяковский, неизменно ценивший Пастернака, несмотря
на различные расхождения и даже небольшие ссоры,
Маяковский и Пастернак, конечно, любили друг друга и
они во всяком случае признавали каждый другого
большим талантом. Но единомыслия между ними не
было. Никогда! И не потому, что один из них был –
эстетически и политически – “левее” другого. Их
недовольство друг другом имело причину более
глубокого свойства. Каждый из них собственно, хотел,
чтобы большой талант собрата безропотно восполнил
его поэтическую неповторимость. С 1912 года Пастернак
начинает заниматься литературной деятельностью.
Борис Пастернак был интересным человеком во
всех отношениях. Интересен он был и внешне и при
разговоре.
   Речь его была неслыханно содержательна, и
потому мысль его нередко кружила запутанными
витиеватыми ходами с неожиданными ответвлениями.
Тогда казалось, что он безнадежно забыл, с чего начал,
увлёкшись случайными частностями или попутными
находками. Но нет, все ненужные, казалось, объяснения,
перескакивания, отступления вдруг обретали своё
назначение, и в пространном ветвистом дереве
рассуждения обнаруживалась внутренняя стройность,
превращавшая плоскую схему ожидавшейся логики в
живой объемный организм, существующий по своим не
писанным законам.
Этот текучий поток речи нёс с собой и крупицы тут
же рождавшихся афоризмов. То, что для кого-то могло
стать темой ученого исследования, щедро
разбрасывалось на ходу, как искры от раскаленного
железа, которое кует кузнец на наковальне. “Нельзя быть
в искусстве жар-птицей, а в быту мокрой курицей “. Или:
“Лучше быть талантливой буханкой черного хлеба, чем не
талантливым переводчиком”.
Слово – его профессиональное орудие, и даже в
случайных репликах оно сверкает и искрится. Но бывает,
это дается ему трудно, он долго мычит, экает, гудит, ища
то единственное, что ему нужно. Тогда кажется, что
слышно, как со скрипом проворачивается в его голове
туго идущий механизм оригинальной мысли,
сопротивляющийся беззаконной, бездушной легкости
штампа. Но чаще его старомосковские богатые
модуляции насыщены свободными, барскими
интонациями. Говорит он громко, непринужденно, он
хозяин своей речи, она послушно повинуется ему и
всячески ему подражает. Как будто она поставила себе
цель походить на своего хозяина, добиться единства с
ним, и это ей прекрасно удалось. Они друг с другом
слились, стали неотличимо похожи и, по существу,
составляют одно целое. А ведь это редко в жизни
случается. Мало кто из людей обладает такой
цельностью натуры, чтобы между человеком и его речью
пропадала дистанция, наполненная толпами
многообразных околичностей.
В процессе творческой работы меняется не только
материал, над которым трудится художник, но в
значительной мере и он сам. Как же проявлял себя
Пастернак в человеческом общении? На всём его облике
и на манере общения сказывались и мировоззренческие
начала. Толстовское влияние проявлялось в простоте и
непритязательности его одежды и обстановки дома,
особенно в аскетически пустой его комнате, солдатской
железной койке, накрытой старым линялым одеялом.
Налет толстовского опрощения лежал и на скромной,
простой и демократичной манере обхождения. Но ещё
определённей проявлялись в отношении к собеседнику
его духовные установки. Человек сам себе выбирает
мировоззрение и жизненную позицию в соответствии со
своими изначальными психофизическими данными.
Прежде всего поражает его безоглядная
открытость и детская доверчивость, однако без тени
наивности. В основе её лежит некая “презумпция
порядочности “. Чуть ли не любого незнакомца, если уж
Пастернак шёл на контакт, он встречал с рыцарской
старомодной учтивостью и доброжелательством. Если
он к тому же обнаруживал в собеседнике интерес к себе
и понимание, то щедро дарил его сердечностью,
одобрением, восхищением.
Второй поражавшей чертой Пастернака можно
назвать его скромность. Она проявлялась в его
способности восхищаться людьми, находить поводы для
одобрения и похвал, порой обескураживающих своей
чрезмерностью.
Всю жизнь, начиная с рождения и до последнего
дня, рядом с Борисом Леонидовичем были женщины,
которых он любил. Сначала - мать, потом–жёны.
На Волхонке, 14 появилась молодая хозяйка,
первая жена поэта–художница, Евгения Владимировна
Пастернак, урождённая Лурье. Первым стихотворением
Пастернака о жене-художнице стало “Ирпень”. Здесь с
любовью дан её портрет:
Художницы, робкой как сон, крутолобость,
С огромной улыбкой, улыбкой взахлёб,
Улыбкой широкой и круглой как глобус,
Художницы профиль, художницы лоб.
В этом эскизе портрета охвачена та милая,
особенная привлекательность Евгении Владимировны,
которая делала её схожей с итальянскими мадоннами
Кватроченто. Она походила на прототип женских образов
Боттичелли. Словесный портрет Евгении Владимировны
дает литературовед и друг поэта Н. Н. Вильмонт в своих
воспоминаниях: “Она была скорее миловидна. Большой
выпуклый лоб, легкий прищур и без того узких глаз,
таинственная; таинственная, беспредметно манящая
улыбка, которую при желании можно было назвать
улыбкою Моны Лизы; кое-где проступившие, ещё бледно
и малочисленно, веснушки, слабые руки, едва ли
способные что-то делать. Мне нравилось, когда она
молча лежала на тахте с открытой книгой и не глядя в
неё, чему–то про себя улыбалась. Тут я неизменно
вспоминал строфу Мюссе:
Она умерла. Но она не жила,
Только делала вид, что жила…
Из рук её выпала книга,
В которой она ничего не прочла.
Но к сожалению она не всегда молчала.
Евгения Владимировна произвела на Вильмонта не
очень хорошее впечатление, и он сразу же подумал, что
брак этот не будет прочен. И действительно, совместная
жизнь Пастернака и Лурье продолжалась всего 7 лет, не
смотря на доброту и терпение мужа. Дело в том, что
Евгения Владимировна недооценивала значительность
его как поэта, как личности исключительной, требующей к
себе особого внимания, нуждающейся в заботе о
близких. Она сама была талантливая портретистка и ей,
очевидно, вовсе не хотелось пожертвовать
естественным влечением к этому своему призванию, как
это сделала когда-то в подобных обстоятельствах мать
Бориса, выдающаяся пианистка Розалия, став женой
большого художника Леонида Осиповича Пастернака.
Евгения Владимировна не поставила интересы своего
мужа-поэта “во главу угла” их общей жизни. Главное – не
поставила внутренне, душевно. Осудить тут нельзя.
Собственное призвание оказалось сильнее, чем любовь,
чем осознание долга. Так эти две дороги и не слились
воедино. Оба были людьми искусства, оба нуждались в
заботе, в освобождении от житейских тягот. И оба
страдали.
В конце 1929 года в жизнь Бориса Леонидовича
вошла другая женщина – Зинаида Николаевна Нейгауз.
Когда он познакомился с Зинаидой Николаевной, она
была женой Нейгауза. Она тогда была очень хороша
собой, и Борис Леонидович влюбился. Его влечение к
ней было мучительным. Он ни о чём другом не мог
думать,
рвался к ней и боялся этих встреч, и презирал себя,
и заставлял себя приходить на свидания за трусость. Эта
страсть должна была сломить препятствия, иначе
кончилось каким-нибудь несчастьем. Вспыхнувшее
чувство между этими людьми летом 1930-го года
привело к распаду двух семей.
Не волнуйся, не плачь, не труди
Сил иссякших и сердца не мучай.
Ты жива, ты во мне, ты в груди,
Как опора, как друг и как случай.
Верой в будущее не боюсь
Показаться тебе краснобаем.
Мы не жизнь, не душевный союз, -
Обоюдный обман обрубаем.
Вскоре Борис Леонидович и Зинаида Николаевна
стали мужем и женой. И вот, наконец, они оказались
вместе, у них не было даже крова над головой, негде
было приткнуться. По случаю им представил свою
квартиру на Ямском Поле Пильняк, а сам куда-то уехал.
Большая любовь –всегда переворот, ломка всего,
беспощадное обновление души и жизни. Но в то же время
– уж такова диалектика большой любви – она не
соглашается ставить себя вне нравственного закона: из
уважения к своей чистоте. Купить свое счастье ценою
несчастья другого, других для неё невыносимо. В этом
трагедия конфликта между " вечным “ правом любви и
относительным “земным” правом нравственного
миропорядка; особенно если эти “другие” тебе не
безразличны, а, напротив, другие, достойны уважения и
верности.
     Жертвами этой само истребительной диалектики
были Борис Леонидович Пастернак и Зинаида
Николаевна Нейгауз, жена человека, перед талантом
которого она преклонялась, игру которого чтила, мать
его детей. Жертвой этой диалектики нравственного
конфликта ощущал себя и Генрих Нейгауз, как человек,
ставивший многое себе в вину, сознающий себя
виноватым перед своей женой и перед другой женщиной,
матерью его малолетней дочери. В том-то и беда, что
некто из них не ощущал себя безвинным, но призванным
великодушно собою жертвовать. Уж такие подобрались
люди.
      Пастернак в “Охранной грамоте” написал об этой
женщине: ”Я знаю лицо, которое равно разит и режет и в
горе, и в радости, и становится тем прекрасней, чем
чаще застаешь его в положениях, в которых потухла бы
другая красота. Взвивается ли эта женщина. Вверх, летит
ли вниз головой, её пугающему обаянию ничего не
делается, и ей нужно что бы то ни было на земле гораздо
меньше, чем сама она нужна земле, потому что это сама
женственность, грубым куском небьющейся гордости
целиком вынутая из каменоломни творенья. И так как
законы внешности всего сильнее определяют женский
склад и характер, то жизнь и страсть такой женщины не
зависят от освещения, и она не так боится огорчений...”
Ничего лучшего, а главное, более возвышенно-точного
нельзя было сказать о Зинаиде Николаевне.
     Об отношении Пастернака к этой женщине
говорят письма, написанные им в 30-е годы:
     Письмо от 18 июня 1931 года:
     “Ты настолько оказываешься совершеннее того
большого, что я думая о тебе, что мне становится
печально и страшно. Я начинаю думать, что счастье,
которое кружит и подымает меня, предельно для меня,
но для тебя ещё не окончательно полно. Что я не
охватываю тебя, что как ни смертельно хороша ты в
моём обожаньи, в действительности ты еще лучше… “.
     Они разлучались редко и вынужденно. Так это
произошло, например, во время войны. Когда Зинаида
Николаевна с младшими детьми провела долгие месяцы
в истопольской эвакуации. Зинаида Николаевна бережно
хранила письма Бориса Леонидовича. В своих
воспоминаниях она рассказывала как увозила их в
эвакуацию: “В дорогу не разрешалось брать много
вещей, но я захватила Лёнины валенки и шубу и
завернула в неё Борины письма и рукописи 2-й части
“Охранной грамоты”. Они были очень мне дороги, и я
боялась, что во время войны они пропадут. Благодаря
этому письма и рукописи уцелели.”
     У них были очень интересные отношения. В
отношении к жене на людях Борис Леонидович вел себя
не как взрослый человек, зрелый муж, а скорее как
избалованный мальчик. Она часто одёргивала его
капризы быстрой фразой, произнесённой скороговоркой
и не всегда понятной,– Зинаида Николаевна слегка
шепелявила. Она была в его жизни – кроме матери –
единственной женщиной, глубоко и верно его любившей, и
это сходство в любви к нему матери и Зины прочно
удерживало его в доме, в кругу семьи, где
главенствовала, конечно, Зинаида Николаевна. Здесь
ему всё, несмотря на одёргивания позволялось и,
конечно, всё прощалось. Но любовь Зинаиды
Николаевны, как и материнская, была лишена, какой бы
то ни было корысти.
     По натуре своей человек страстный, Зинаида
Николаевна умела “ властвовать собою”. Эти черты её
характера полностью проявлялись в игре – от карт до
маджонга,– её как партнёра в играх высоко ценил
Маяковский, сам прирожденный игрок. Одергивания
мужа происходили в те моменты, когда, по мнению
Зинаиды Николаевны, Борис Леонидович вёл себя
излишне азартно, настаивая на своём за общим
дружеским столом.
После смерти Бориса Леонидовича Зинаида
Николаевна осталась без средств к существованию.
Пастернака не издавали, пенсию, не смотря на
настойчивые хлопоты её семьи и друзей, ей получить не
удавалось. Сама Зинаида Николаевна обращалась с
письмами о помощи к Федину и Тихонову, но и это не
имело результата.
Так уж случилось, что в жизни Пастернака была и
третья женщина. Её имя – Ольга Всеволодовна
Ивинская, 1912 года рождения, литературный
переводчик. Она – Лара из романа “ Доктор Живаго”. Она
– олицетворение жизнерадостности и
самопожертвования. Она была посвящена в духовную
жизнь и во все писательские дела поэта, но так и не
стала его женой. В интервью английскому журналисту
Пастернак сказал о Ивинской: “Она – мой большой друг.
Она помогла мне при написании книги, в моей жизни…
Она получила пять лет за дружбу со мной. В моей
молодости не было одной, единственной Лары… Лара
моей молодости – это общий опыт. Но Лара моей страсти
вписана в моё сердце её кровью и её тюрьмой…